Я до сих пор иногда захожу в «Бейрут» поесть. Не по обязанности и не из сентиментальности. Просто там хорошо готовят. Это один из тех небольших петербургских ресторанов, куда идут не потому, что он стоит на туристической траектории, а потому, что про него знают. За соседними столами можно услышать русскую, английскую, арабскую речь; на столе появляются хумус, табуле, кёфте, горячий хлеб, густой кофе. Обычная ресторанная жизнь: кто-то опаздывает, кто-то фотографирует еду, кто-то спорит о заказе, официант протискивается между столиками. И только я иногда смотрю на эту тесноту немного иначе. Несколько лет назад государство всерьез пыталось выяснить, можно ли из этого помещения эвакуировать людей, достаточно ли широк здесь проход, правильно ли подписана швабра, закрывается ли крышкой мусорное ведро и не превращает ли всё это хозяйку ресторана в преступницу.
Наверное, поэтому это дело я запомнил не как дело по части первой статьи 238 Уголовного кодекса. Номер статьи - плохое название для человеческой истории. Я запомнил его как историю Лизы Извозчиковой. И чем больше времени проходит, тем меньше мне хочется рассказывать её в форме юридического отчета: вот постановление, вот экспертиза, вот ходатайство, вот решение суда. Все это было. Но главное происходило не в бумагах. Главное заключалось в том, как человек, который придумал маленький ресторан и хотел заниматься едой, интерьером и гостями, неожиданно оказался внутри уголовного процесса и не позволил этому процессу определить себя целиком.
Когда позднее я стал читать старые публикации о Лизе, обнаружилась одна деталь, которая многое в ней объясняет. По образованию она не журналист, как иногда о ней говорят, а графический дизайнер. Когда-то работала в Time Out, делала журнал для лофт-проекта «Этажи», потом ушла в ресторанную и барную жизнь Петербурга. Ещё до «Бейрута» у неё был бар «Продукты», маленькое место, в котором она с той же одержимостью относилась к пространству, мебели, музыке и ощущению, которое получает гость. Для человека с таким прошлым ресторан это не набор столов, кухни и кассового аппарата. Это вещь, которую ты сначала видишь у себя в голове, а потом долго и мучительно заставляешь реальность на нее походить.
«Бейрут» появился именно так. Лиза любила ближневосточную кухню и хотела сделать в Петербурге место, где еда была бы не стилизацией под условный Восток, а нормальной живой кухней: овощи, мясо, бобовые, специи, хумус, фалафель, блюда, которые не нужно украшать фальшивым золотом и кальянами, чтобы объяснить их происхождение. Помещение нашлось на Стремянной улице, в центре города, в доме архитектора Бубыря. У места была собственная история: когда-то там располагалось кафе «Эльф», связанное с ленинградской рок-средой. До Лизы помещение пережило другую ресторанную жизнь и встретило нового хозяина не романтикой, а аварийными коммуникациями, ремонтом, полом и подвалом. Мечта о красивом окне очень быстро дополнилась знаниями о трубах, перекрытиях и расходах, которые имеют неприятное свойство удваиваться.
Она все равно сделала интерьер сама. Это важная для меня деталь. Люди, которые создают своё место, отличаются от людей, которые просто управляют объектом. Они помнят, почему здесь стоит именно этот стол, откуда взялась лампа, зачем стену покрасили именно так и сколько ночей ушло на то, чтобы наконец открыть дверь. «Бейрут» заработал в конце февраля 2016 года. Появились первые постоянные гости, с соседями по дому сложились нормальные отношения, ресторан начал постепенно находить свою аудиторию. Было все то, ради чего люди идут в малый бизнес: бесконечные проблемы, небольшие деньги, много работы и совершенно иррациональное удовольствие от того, что место живет.
Через несколько месяцев в эту жизнь вошел человек, которому понадобился туалет.
Я специально формулирую осторожно. Самого эпизода я не видел. Он известен со слов сотрудников кафе и самой Лизы, а спустя годы человек, которого они связывали с последующими проверками, отрицал личную подоплеку. В адвокатской работе очень полезно различать факт, версию и то, что просто хорошо звучит в газетном заголовке. Но поскольку именно этот эпизод стал публичной завязкой истории, обойти его невозможно.
По версии сотрудников, в конце июля молодой мужчина вошел в кафе с улицы, не собираясь ничего заказывать, и направился к туалету. Администратор объяснил, что туалет предназначен для посетителей заведения. В ответ мужчина раздражился, стал говорить о законе, который якобы обязывает ресторан пускать всех желающих, показал служебное удостоверение и ушел с обещанием проблем. Для персонала это был один из тех конфликтов, которые в общепите случаются постоянно: недовольный гость, повышенный голос, неприятный разговор - через час все уже занимаются своими делами.
В начале сентября Лиза уехала в отпуск. 7 сентября ей позвонили из Петербурга и сообщили, что в кафе проверка. Пришли сотрудники Следственного комитета, Роспотребнадзора и МЧС. В небольшом ресторане человек пять представителей разных ведомств, это уже само по себе впечатляющая композиция. Сотрудники «Бейрута» узнали среди пришедших того самого человека из июльской истории. Дальше началось то, что в нормальной предпринимательской логике почти невозможно предсказать.
Проверяющие смотрели кухню, документы, пожарную безопасность, санитарное состояние. Потом появились претензии. Не было маркировки на части уборочного инвентаря. Не хватало некоторых знаков. Возникли вопросы к эвакуационному выходу и ширине прохода. В одном из документов говорилось об отсутствии у персонала санитарных книжек, хотя, по словам Лизы, они имелись и их просто не попросили показать. Часть замечаний она немедленно устранила. В обычной административной реальности именно так чаще всего и выглядит взаимодействие маленького кафе с контролерами: нашли нарушение, составили акт, выдали предписание, предприниматель исправил, при необходимости заплатил штраф и работает дальше.
Но здесь обычной реальности не получилось.
18 сентября Лизе позвонил следователь и потребовал явиться на разговор. Она попросила оформить вызов процессуально и сказала, что хочет сначала проконсультироваться с адвокатом. Это был совершенно нормальный ответ человека, который понимает: если государственный служащий внезапно говорит об уголовном деле, лучше прекратить разговаривать в режиме бытового знакомства и перейти в режим закона. Для некоторых людей такая реакция почему-то воспринимается как личное оскорбление. На следующий день звонки продолжились. В конце концов Лиза пришла с адвокатом и получила перечень претензий.
Она ответила письменно. Санитарные книжки есть. Огнетушитель есть. Сигнализация работает. Таблички можно повесить. Маркировку нанести. Что касается второго эвакуационного выхода и ширины дверей здесь она уже спорила по существу, считая ссылку проверяющих на нормативы неправильной. Ей казалось: ну хорошо, пришли, нашли мелочи, мы их исправили, по спорным вопросам дали объяснения, история закончена.
Через несколько дней в кафе пришли снова.
23 сентября из «Бейрута» изъяли кассовый аппарат, компьютерную технику, сервер, терминалы, документы. Для большого бизнеса изъятие одного компьютера неприятно. Для маленького ресторана изъятие кассы и оборудования может означать остановку работы. При этом отдельного решения о закрытии заведения не было. Лиза купила новую кассу, поставила её на учет и снова открылась. Уже в этом проявился ее характер: не красивое киношное бесстрашие, а довольно прозаическая способность утром решить проблему, которую вечером тебе создали. Забрали кассу - покупаем другую. Нужна табличка - вешаем. Нужна лампа - ставим. Есть спор о нормативе - спорим.
В ноябре пришла новая следственная группа. На этот раз к прежним вопросам добавились новые: бактерицидная лампа в определенной зоне кухни, дополнительная раковина для мытья рук, условия для обработки корнеплодов. Лиза снова исправляла то, что можно исправить без спора, собирала документы, чеки, фотографии, относила их следователю. В этом была почти комическая логика: государство предъявляет претензию, предприниматель немедленно устраняет ее, а сам факт прежнего существования претензии начинает жить отдельной жизнью - уже как элемент возможного преступления.
29 ноября в семь утра к Лизе пришли домой с обыском.
Вот здесь заканчивается история про ресторанные проверки и начинается уголовное дело.
Обыск - особое следственное действие. В юридическом языке это несколько страниц Уголовно-процессуального кодекса. В человеческом языке это когда утром в твою дверь громко стучат незнакомые люди, ты пытаешься быстро одеться, в квартиру входят следователь, оперативный сотрудник и понятые, открывают шкафы, смотрят бумаги, компьютер, вещи, а ты внезапно понимаешь, что граница между «мое» и «государственное» стала очень тонкой. Позднее Лиза с иронией вспоминала, как сотрудник заглядывал даже в комод с бельем. Ирония вообще один из лучших способов психики объяснить себе ситуацию, которая в момент происходящего совершенно не смешная.
Из постановления об обыске она узнала, что 23 ноября в отношении нее возбуждено уголовное дело по части первой статьи 238 УК РФ - оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни или здоровья потребителей.
У этой статьи тяжелое звучание. В общественном сознании она связана с историями, где опасная услуга действительно может стоить человеку здоровья или жизни. Поэтому, когда следователь произносит «двести тридцать восьмая», у предпринимателя внутри происходит довольно быстрое превращение: еще вчера он спорил о санитарной норме, сегодня он уже фигурант уголовного дела. На тот момент санкция части первой предусматривала, в том числе, лишение свободы до двух лет. Для человека без юридического опыта слово «до» не слишком успокаивает.
И все же основное обвинение в «Бейруте» продолжало состоять из вещей, которые сами по себе выглядели как язык административной проверки: маркировочные ярлыки на контейнерах, отсутствие крышки на емкости для отходов, отсутствие знака о запрете курения, вопросы к термометру и психрометру, санитарному инвентарю, условиям мойки рук и обработки продуктов. По пожарной части спорили о ширине проходов, двери и втором выходе. В прессе дело быстро получило почти идеальный символ - швабру без бирки. Журналисту трудно пройти мимо уголовного дела, в котором швабра становится вещдоком эпохи.
Но для адвоката швабра была не смешной. Она была точкой, в которой возникал фундаментальный вопрос: где заканчивается административное правонарушение и начинается преступление?
Уголовный кодекс не должен быть сборником усиленных штрафов. Его базовая логика построена на общественной опасности. Статья 14 прямо связывает понятие преступления с общественно опасным деянием. Это кажется теоретической формулой из первого курса юридического факультета, пока не сталкиваешься с делом, где формула вдруг становится единственным здравым смыслом. Если ресторан нарушил санитарное правило, государство вправе потребовать устранить нарушение, оштрафовать, при наличии оснований приостановить деятельность. Но чтобы сделать из предпринимателя обвиняемого по уголовному делу, недостаточно просто переписать в постановление список замечаний Роспотребнадзора. Нужно объяснить, почему конкретные действия стали настолько опасны для жизни или здоровья людей, что без уголовного права общество уже не может обойтись.
Когда материалы «Бейрута» в итоге оказались у меня, именно это стало первым впечатлением: я видел много претензий, но не видел того качественного скачка, который превращает нарушение нормы в преступление.
Лиза пришла ко мне через моего коллегу, известного петербургского адвоката Бориса Борисовича Грузда. Борис Борисович внимательно посмотрел дело, но был занят и порекомендовал меня. Для молодого адвоката подобная рекомендация не просто новый доверитель. Это кредит профессионального доверия, который нельзя вернуть словами. Я всегда это помнил.
К уголовной адвокатуре я сам пришел из корпоративной юриспруденции. Мир был совсем другой. В корпоративном праве люди спорят о договорах, долях, полномочиях, убытках, протоколах собраний. В уголовном праве за каждым процессуальным словом стоит физическое ощущение несвободы: дверь камеры, обыск, подписка о невыезде, страх перед приговором. Мне повезло, что рядом оказались старшие коллеги ленинградской школы - люди, для которых защита была не услугой в духе «решим вопрос», а профессией с очень жестким внутренним кодексом. Они научили меня простой вещи: адвокат не обязан быть удобным ни следствию, ни суду, но обязан быть полезным доверителю.
Когда мы с Лизой сели разбирать материалы, мне не пришлось объяснять ей необходимость бороться. Она пришла уже готовой к этому. Это тоже редкость. Многие доверители в начале уголовного дела хотят от адвоката прежде всего одного - обещания, что все скоро закончится. Они готовы подписывать объяснения, соглашаться с неточными формулировками, отвечать на вопросы, смысл которых не понимают, только бы человек в форме перестал смотреть строго. Лиза была другой. Она могла устать, испугаться, раздражаться, но очень быстро возвращалась к рациональному состоянию: хорошо, что именно нам предъявляют и почему мы с этим не согласны?
Мы выбрали тактику, которую я впоследствии использовал еще много раз: не помогать обвинению формулировать обвинение.
Уголовный процесс начинается не с красивой речи адвоката в суде. Он часто начинается с банального вопроса следователя: «Вам понятно предъявленное обвинение?» И почти все отвечают: «Понятно». Это человечески понятно. Человек видит перед собой должностное лицо, длинный текст, номер статьи и хочет показать, что он всё осознаёт. Но слово «понятно» иногда дарит следствию незаслуженный комфорт.
Мы отвечали иначе: нет, непонятно.
Непонятно, какое конкретно действие Лизы создало опасность. Непонятно, чем эта опасность подтверждается. Непонятно, почему одно нарушение санитарного требования является административным, а другое, по сути такое же, внезапно становится уголовным. Непонятно, в чем причинная связь между отсутствием ярлыка на контейнере и угрозой жизни посетителя. Непонятно, почему исправленное нарушение продолжает использоваться как элемент обвинения. Непонятно, где в этой конструкции умысел и почему предприниматель, который по требованию проверяющих покупает оборудование, вешает знаки и меняет технологический процесс, одновременно описывается как человек, сознательно оказывающий опасные услуги.
Удобство таких вопросов в том, что они не требуют адвокатского красноречия. Они требуют ответа. А ответить на них значительно труднее, чем переписать санитарное правило.
Особенно наглядно это проявилось с пожарной безопасностью. Для обычного человека противопожарные нормы почти эзотерика. Ширина прохода, площадь помещения, количество людей, категории, расчеты риска, требования к выходам. Внешне все выглядит убедительно: если в акте написано «эвакуация затруднена», кто станет спорить с пожарным специалистом? Именно поэтому защита не должна изображать из себя эксперта во всем. Мы привлекли специалиста Владимира Казанкова, которого я давно знал и которому доверял профессионально. Он стал разбирать претензии не на уровне «нам кажется, что здесь безопасно», а на языке нормативов и расчетов.
Постепенно выяснилось, что часть первоначальных пожарных утверждений не выдерживает проверки. Был выполнен расчет пожарного риска, не показавший недопустимых значений. Некоторые претензии ушли из обвинения. Но до этого случился эпизод, который я и сегодня вспоминаю с улыбкой.
Следствие решило экспериментально проверить возможность эвакуации.
«Бейрут» - небольшое помещение, рассчитанное примерно на сорок посадочных мест. Логика эксперимента была понятна: если обвинение говорит, что мебель и ширина проходов не позволяют людям нормально выйти, нужно заполнить зал людьми и посмотреть, что произойдет. Для участия пригласили около сорока курсантов, молодых, крепких, одинаково дисциплинированных. Картина получилась почти сюрреалистическая: ресторан ближневосточной кухни, столики, стулья, следователь, специалисты, адвокаты и сорок человек, которым предстоит доказать степень общественной опасности расстановки мебели.
К эксперименту мы, конечно, готовились. Это не означало жульничества или подмены условий. Мебель была расставлена так, как могла законно стоять при работе заведения. В этом и смысл защиты: если обвинение проверяет реальную возможность эвакуации, проверяться должна реальная конфигурация помещения, а не самая неудачная фантазия на тему того, как можно загромоздить проход.
Курсанты встали. Начали выходить. И вышли.
Не понадобилась героическая операция МЧС. Никто не застрял между столом и стеной. Никого не пришлось вытаскивать через окно. Десятки молодых людей организованно покинули помещение. Следствие потом еще проверяло сигнализацию, использовало оборудование для имитации задымления, возвращалось к деталям. Но сама сцена очень точно передавала суть происходящего: огромные процессуальные усилия тратились на то, чтобы физически обнаружить опасность, которую на бумаге уже успели объявить почти очевидной.
По санитарной части ситуация была не менее странной. В обвинении появлялись вещи разного масштаба: от вопросов к мойке рук и обработке корнеплодов до маркировок и инвентаря. Некоторые замечания Лиза действительно не отрицала как факт: да, была техническая недоработка, да, её устранили. Но признать существование нарушения санитарного правила - не значит признать совершение преступления. Это различие кажется элементарным только тому, кто никогда не сидел напротив следователя с готовым постановлением о привлечении в качестве обвиняемого.
В какой-то момент я поймал себя на мысли, что дело «Бейрута» вообще очень точно показывает опасность формального уголовного права. Если смотреть только на бумаги, все можно выстроить логично. Есть санитарное требование. Есть факт несоответствия. Есть статья 238, где говорится о безопасности потребителей. Следовательно, можно написать обвинение. Но между второй и третьей фразой исчезает главное - оценка реальной общественной опасности. Право превращается в механизм, который перестает различать горящую дверь и отсутствующую наклейку.
Именно поэтому мы не спешили заполнять пробелы за следствие. Когда обвинение сформулировано расплывчато, у защиты возникает соблазн объяснить, что «на самом деле произошло». Это опасная привычка. Следователь получает от тебя удобную версию, затем уточняет обвинение, добавляет недостающие элементы и через месяц твоя же подробная позиция работает против доверителя. Иногда лучшая защита на ранней стадии состоит в том, чтобы честно повторять: вы обвиняете человека, вы и объясните, в чём именно.
Лиза эту тактику выдерживала. А выдерживать защитную тактику - отдельная работа. Доверителю почти всегда хочется действовать: написать ещё одну жалобу, дать еще одно интервью, немедленно всё объяснить следователю, показать документы, убедить, доказать свою нормальность. Пассивное ожидание воспринимается как слабость. Но уголовный процесс устроен парадоксально: иногда сила заключается именно в том, чтобы не отвечать на вопрос, который сформулирован неправильно, и не исправлять чужую процессуальную ошибку.
При этом вне следственного кабинета Лиза, наоборот, действовала очень активно. История стала публичной. О «Бейруте» писали «Фонтанка», «Афиша Daily», «Деловой Петербург», «Бумага», «Коммерсантъ», другие издания. В социальных сетях появился хештег #поддержибейрут. Люди специально приходили в кафе ужинать, потому что хотели поддержать его рублем. Рестораторы обсуждали дело как пример того, что проверка малого бизнеса может за несколько шагов превратиться в уголовное преследование.
Я отношусь к публичности в уголовных делах осторожно. Журналист не является дополнительной судебной инстанцией, а количество лайков не доказывает отсутствие состава преступления. Иногда публичная кампания даже мешает: следователь начинает защищать уже не правовую позицию, а собственную репутацию; любой шаг воспринимается как уступка давлению. Но в деле «Бейрута» публичность выполняла другую функцию. Она разрушала изоляцию.
Уголовный процесс очень легко делает человека одиноким. Мир сужается до следователя, адвоката и близких. Друзья сначала звонят каждый день, потом реже. Партнеры осторожнее отвечают на сообщения. Знакомые предприниматели сочувствуют, но внутренне радуются, что пришли не к ним. А здесь произошло обратное: вместо того чтобы исчезнуть из городской жизни, «Бейрут» стал заметнее. Люди приходили именно потому, что знали о деле. Маленький ресторан внезапно получил вокруг себя общественный контур защиты.
Для Лизы это было особенно важно еще и потому, что она чувствовала ответственность не только за себя. У кафе были сотрудники, партнер, обязательства. В одном интервью она признавалась, что хотела все закрыть, но партнер остановил ее. Закрытие не прекращало уголовное дело, зато лишало работы людей и фактически подтверждало бы, что давление достигло цели. Она продолжила работать.
Вот в этот период я впервые очень ясно увидел качество, которое потом еще много раз встречал у женщин в уголовных делах. Я не хочу превращать личное наблюдение в социологический закон. Возможно, мне просто попадались такие доверительницы. Но мой опыт снова и снова показывал: женщина может внешне переживать сильнее мужчины, говорить о страхе, плакать, сомневаться и при этом месяцами сохранять гораздо более устойчивую внутреннюю конструкцию.
Мужская реакция на уголовное преследование нередко устроена иначе. Человек привык быть начальником, владельцем, кормильцем, человеком, который решает проблемы. И вдруг появляется следователь, который одним постановлением меняет его статус. Вчера он отдавал распоряжения, сегодня просит разрешения позвонить. Для некоторых мужчин ломается не только привычная жизнь - ломается образ себя. Они начинают совершать хаотические поступки именно потому, что не умеют находиться в ситуации, которой не управляют.
Женщины, которых я защищал, часто оказывались пластичнее. Они быстрее признавали реальность: да, это случилось; да, страшно; да, придётся жить внутри этого какое-то время. И после этого начинали действовать. Не демонстрировать бесстрашие, а держать режим жизни. Забрать ребёнка. Позвонить сотрудникам. Прийти на допрос. Прочитать протокол. Задать вопрос. На следующий день сделать всё ещё раз.
Лиза была именно такой. У неё не было позы героини. Скорее наоборот - она могла с довольно черным юмором говорить о том, что если все не закончится колонией, хотелось бы когда-нибудь заняться живописью. Эта фраза осталась в заголовке одного из интервью. В ней одновременно было все: страх, усталость и удивительная способность не отдавать уголовному делу право распоряжаться будущим.
Следствие тем временем шло своим ходом. Обвинение менялось, часть претензий исчезала, появлялись новые формулировки. Дело передавали, возвращали. Но в конце концов произошло то, что в российской системе происходит с подавляющим большинством возбужденных и доведенных до обвинения дел: оно пошло в суд.
К этому моменту многие люди вокруг Лизы говорили: ну, теперь-то суд разберётся.
Я не люблю эту фразу.